Народ, который привёз с собой китайский язык — и записал его кириллицей

В Казахстане есть язык, на котором в быту говорят десятки тысяч человек. Он тональный. Он относится к китайской ветви сино-тибетской семьи — то есть это, строго говоря, разновидность китайского. И он единственный китайский язык в мире, у которого официальная письменность — кириллица. Более того: приезжающие сюда гости из КНР иногда слышат в нём слова, которых в самом Китае давно нет. Не «устаревшие» — исчезнувшие. Как если бы где-то в степи нашлась деревня, где до сих пор говорят языком Пушкина, включая обороты, вымершие полтора века назад.Такая деревня действительно есть. Она стоит на самой границе с Кыргызстаном, в нескольких километрах от Токмака, и называется Масанчи. До 1965 года — Каракунуз. А ещё раньше её жители называли своё поселение словом, которое переводится примерно как «лагерь». Название было точным. Потому что лагерь — это то, чем оно и было.

Зима, после которой не было пути назад

Чтобы понять, откуда в Жамбылской области взялся китайский язык на кириллице, придётся вернуться в 1862 год и в северо-западный Китай.

Там началось восстание мусульман — народа хуэй, китаеязычных суннитов, живших в провинциях Шэньси и Ганьсу веками. Причины историки спорят до сих пор: копившиеся обиды, унижение религиозных обрядов, местные конфликты вокруг земли и налогов, слабость Цинской империи, увязшей в тайпинской войне. Восстание не имело единой программы и единого центра — это была цепь вспышек, растянувшаяся на пятнадцать лет и залившая кровью весь северо-запад страны.

К 1877 году всё было кончено. Армия Цзо Цзунтана методично, город за городом, вернула империи Шэньси, Ганьсу и Синьцзян. Для тех, кто был на стороне повстанцев, «конец восстания» означал одно: карательные отряды идут следом.

И тогда несколько групп хуэй сделали то, что со стороны выглядит как самоубийство. Они ушли в горы. Зимой.

Зима 1877/78 года в Тянь-Шане была, по описаниям современников, исключительно суровой. Через перевалы, где летом-то идти непросто, двинулись семьи с детьми, стариками и тем скарбом, что удалось унести. Исследователи выделяют три отдельные группы:

• около тысячи человек родом из Турфана, во главе с человеком, которого называли Ма Дажэнь, — вышли к Ошу;
• 1130 человек из Ганьсу под предводительством ахуна, известного как А Елаожэнь, — весной 1878-го осели в селении Ырдык под Караколом;
• и группа из Шэньси, которую вёл Бай Яньху (в дунганской традиции — Биянху), один из вождей восстания. Она вышла в Чуйскую долину.

Сколько человек погибло на перевалах, точно не скажет никто: счёт вели не идущие, а принимающая сторона. Известно другое — цифра, зафиксированная при регистрации на новом месте. В Каракунузе учли 3314 человек.

Как беглец стал соседом

Дальше начинается сюжет, который в казахстанской школьной программе обычно проскакивает одной строкой, а он того стоит.

Цзо Цзунтан потребовал у России выдать Бай Яньху. Россия отказалась — и мотивы её были вполне прагматичны: империи было выгодно, чтобы приграничье заселяла община, настроенная к Цинам предельно враждебно. Так вчерашний повстанец, за голову которого в Китае дали бы многое, превратился в подданного другой империи и основателя села.

Землю переселенцам выделили после переговоров с местными — казахскими и кыргызскими — влиятельными людьми; разные источники называют разные имена, и это тот случай, когда устная традиция расходится с документами. Но результат один: к осени 1878 года на месте будущего Масанчи стояли первые мазанки, обнесённые глиняными дувалами.

Название «Каракунуз» — «чёрный жук» — объясняют двояко. По одной версии, в пойме речки водились крупные чёрные жуки. По другой, соседи прозвали так самих новосёлов: те с рассвета до темноты ковырялись в земле. Вторая версия обидная, но, судя по дальнейшей истории, она же и комплиментарная.

Село потом переименовывали ещё трижды. В 1903 году, к 25-летию переселения, жители попросили Николая II разрешить назвать село его именем — и оно стало Николаевкой. В 1918-м вернулось прежнее имя. А в 1965-м получило нынешнее — в честь Магазы Масанчи, уроженца этих мест, красного командира, участника установления советской власти в Туркестане и Семиречье. В 1937-м его арестовали, в марте 1938-го расстреляли, в 1956-м реабилитировали. Село назвали его именем через девять лет после реабилитации.

Сам Бай Яньху умер в 1882 году, прожив на новой родине всего несколько лет. С его могилой связана легенда, записанная со слов дунганского поэта Ясыра Шивазы: будто бы в Каракунузе похоронили деревянную куклу, а тело тайно увезли и погребли в Бишкеке, во дворе дома его сына. Проверить это невозможно — но сам факт, что легенда существует, говорит о степени страха: даже мёртвым его боялись оставлять там, где могли найти.

Люди, которые научили Семиречье выращивать рис

Дальше произошло то, чего от беженцев обычно не ждут: они очень быстро стали образцовыми хозяевами.

Записки Императорского Русского географического общества за 1909 год фиксируют по Каракунузу почти неприлично длинный список культур: пшеница, ячмень, овёс, кукуруза, горох, чечевица, лён, просо, гаолян, арбузы, дыни, огурцы, тыквы, картофель, редиска, свёкла, капуста, стручковый перец, баклажаны, лук, чеснок. Главной же отраслью был рис — дело настолько трудоёмкое и затратное, что сеять его могли только зажиточные хозяйства.

Именно дунганских земледельцев исследователи называют пионерами рисосеяния в Семиречье: с их приходом культура, требующая сложных оросительных систем и адского ручного труда, укоренилась по обе стороны Чу. В советское время это стало основой их благополучия — дунганское село Милянфан в Чуйской долине, основанное в 1924 году, гремело урожаями риса на весь Союз.

Огородничество осталось их визитной карточкой и сегодня. Лук и чеснок с кордайских полей знают на рынках всей страны — правда, за этой узнаваемостью часто теряется всё остальное.

Язык-капсула

Теперь — к тому, с чего начали.

Дунганский вырос из говоров Центральной равнины: диалектов Ганьсу и Шэньси. Причём в Казахстане и Кыргызстане они разошлись географически: «ганьсуйская» группа сосредоточена вокруг Бишкека, а «шэньсийская» — как раз в кордайских сёлах. Разница слышна даже в местоимении «я»: у одних вә, у других ңә.

Дальше язык пережил три смены письма. Изначально хуэй записывали свою речь арабицей — системой «сяоэрцзин». В 1920-х в СССР арабское письмо свернули, и в 1929 году дунганский перевели на латиницу. В начале 1950-х — на кириллицу, с пятью добавленными буквами: ә, җ, ң, ў, ү. Так и появился единственный в мире синитический язык с официальной кириллической письменностью.

Отдельная деталь для ценителей: один из слогов, который при обычной русской транскрипции совпал бы с известным матерным словом, в дунганской орфографии специально записали иначе. Проблема прикладная — самоназвание народа начинается именно с него: хуэйзў.

Но интереснее содержание, чем графика. Оторвавшись от Китая в 1877 году, дунганский законсервировал лексику эпохи Цин. Государственное учреждение здесь до сих пор могут назвать ямын — словом, обозначавшим канцелярию мандарина. Все понятия XX века — политические, технические, бытовые — язык добирал не из китайского, как это делали в самом Китае, а из русского: около 9% словаря имеет русское происхождение. Получилась странная вещь: китайский язык, в котором нет китайских неологизмов последних ста лет, зато есть русские.

Отсюда и эффект, ради которого сюда едут исследователи и журналисты из КНР. Носители пекинского диалекта дунганскую речь в целом разбирают; сами дунгане пекинскую — гораздо хуже. Часть слов для гостей из Китая звучит как цитата из старой книги.

Литературный дунганский во многом создал один человек — Ясыр Шиваза (1906–1988), уроженец села Александровка в Чуйской долине. Он был и поэтом, и лингвистом, и соавтором алфавита. Его сборник «Утренняя звезда» 1931 года стал первой книгой на дунганском языке. Дунганская газета выходит с 1932 года и издаётся до сих пор.

Свадьбы, лапша и «якши против яман»

Культура, которую дунгане привезли с собой, оказалась на редкость устойчивой — во многом потому, что держалась на двух опорах сразу: китайском укладе и исламе.

На свадьбах невеста и сегодня одевается так, чтобы напоминать феникса, а жених — дракона: символы женского и мужского начал. Свадьба остаётся главным событием жизни, и вкладываются в неё соответственно. Кстати, дефицит невест — вещь историческая: в 1897 году калым за дунганскую невесту в Каракунузе доходил до 400 рублей, деньги по тем временам огромные.

Кухня — та часть дунганского наследия, которую в Казахстане знают все, даже не подозревая об авторстве. Лагман, ашлянфу, хошаны, мампар, фунчоза — блюда, которые давно живут своей жизнью в общерегиональном меню. Авторство многих из них оспаривают уйгуры, и спор этот, честно говоря, нерешаем: обе кухни выросли из одного северо-западного китайского корня. Но само слово «лагман» этимологически возводят к люмян — «вытянутое тесто».

А вот сюжет, который стоит помнить всякому, кто думает, будто общины бывают монолитными. Те же записки 1909 года описывают, как каракунузские дунгане раскололись на две партии — «якши» и «яман» («хорошие» и «плохие» по-тюркски). Повод: на Бай Яньху подали жалобу, приехал уездный начальник разбираться, толпа разделилась на кричащих «дажэнь яман» и «дажэнь якши». Вражда тянулась годами: люди из разных партий ездили в Токмак разными дорогами, а родственники, живя под одной крышей, не разговаривали и не ели из одного котла.

Сегодня

По переписи 2021 года в Казахстане насчитали 78 817 дунган; по более поздним оценкам — свыше 80 тысяч. Это делает казахстанскую общину крупнейшей дунганской общиной Центральной Азии, впервые обогнавшей кыргызстанскую.

Расселены они очень плотно: около 70% живут в Жамбылской области, подавляющее большинство — в Кордайском районе, где составляют заметную долю населения. Основные сёла — Масанчи, Сортобе, Булар батыр, Аухатты, Карасу. Масанчи — крупнейшее село района, около 18 тысяч жителей, и это одно из немногих мест в стране, откуда молодёжь не уезжает насовсем: уезжает учиться и возвращается.

Есть и проблемы, о которых говорят сами дунганские организации. Полноценной системы образования на родном языке в Казахстане не сложилось — дунганский изучают факультативно или как отдельный предмет (по имеющимся данным, около 4,8 тысячи школьников, что делает его самым популярным среди факультативных языков в стране). Многие семьи сознательно отдают детей в казахские школы и сады. Язык, который два века держался вопреки всему, впервые начал сдавать позиции — не под давлением, а естественным путём.

И есть то, о чём в Кордае говорят неохотно. 7–8 февраля 2020 года в Масанчи, Сортобе, Булар батыре и Аухатты произошли массовые беспорядки: по официальным данным, погибли 11 человек, пострадали более 180, включая полицейских, сожжены десятки домов, машин и магазинов; тысячи жителей на несколько дней ушли в Кыргызстан. Позже прошли судебные процессы, приговоры получили десятки человек; оценки причин и хода следствия у сторон и правозащитников расходились. Для страны это стало тяжёлым уроком о том, как быстро бытовой конфликт превращается в этнический, когда его разгоняют мессенджеры.

Что осталось

В Масанчи есть школьный музей. Его больше двадцати лет собирал местный учитель истории — по домам, по чердакам, иногда за собственные деньги. Там лежат цинские костюмы, эрху, цимбалы, посуда, орудия труда. И, среди прочего, личные палочки Бай Яньху — человека, который зимой 1877 года увёл несколько тысяч человек через Тянь-Шань, зная, что назад дороги нет.

В это село приезжают гости из Китая — посмотреть на собственное прошлое, которое дома не сохранилось. Обычная история про беженцев обычно заканчивается ассимиляцией или возвращением. Здесь не произошло ни того, ни другого. Произошло третье: люди пустили корни в чужую землю так глубоко, что она стала своей, — и при этом донесли до XXI века язык, который их историческая родина успела забыть.